Або мінімальна держава, або звір 666.
Comments: 0 (No)
Read more →
Когда я вспоминаю наши районы и лихие девяностые, в памяти первым делом всплывает не только жуткая нищета и дефицит, а еще и какой-то особый, лингвистический гул. Там не «звонЯт», там тяжело и безапелляционно «звОнят», вколачивая ударение, как костыль в шпалу. И среди этого гула фраза «в рельсу звони» была чем-то вроде высшего судебного вердикта. В ней не было простого совета обратиться в никуда, в ней сквозило глубокое, почти теологическое понимание того, что небеса молчат, а инстанции глухи. Мы жили внутри декораций, которые когда-то строились как храм великого «Будущего», а оказались грудой холодного железа. Позже, размышляя над этим, я понял, что «рельса» — это не просто кусок стали на подвесе у пожарного щита, это идеальный символ того мира, где сознание было объявлено вторичным, а материя — единственным богом.
Мы произносили эту фразу - "звониь в рельсу" не задумываясь о ее происхождении, корнях, но интуитивно чувствовали в ней лязг железа и безнадежность. Чтобы понять, почему этот странный образ так прижился в нашем сознании, нужно сначала обернуться назад и посмотреть на грубую фактуру истории, из которой это выражение выковано.
История этого выражения уходит в те времена, когда настоящий бронзовый колокол был роскошью, доступной лишь крупным храмам или богатым городам. В деревнях, на удаленных железнодорожных станциях и, что греха таить, в лагерях ГУЛАГа функции благовеста выполнял обычный кусок стального рельса, подвешенный на цепи или проволоке. По нему били железным прутом, оповещая о пожаре, сборе на работу или обеде. Это был звук-суррогат, лишенный обертонов и духовного вертикального взлета. В тюремной и лагерной среде фраза «звонить в рельсу» быстро обрела ироничный, циничный и даже зловещий подтекст. Когда заключенный пытался жаловаться на произвол администрации или взывать к законности, ему советовали пойти и ударить в этот кусок железа. Звук будет громким, резким, но абсолютно бессмысленным — его услышит только такая же бесправная толпа и холодное небо, которому нет дела до судеб «винтиков». Это был символ коммуникации, направленной в пустоту, крик в царстве, где тебя не слышат по определению.
Если мы копнем глубже, под слой лагерной пыли, то обнаружим там фундамент той самой атеистической утопии, которая десятилетиями строила свой «дивный новый мир». В основе этого строительства лежал знаменитый марксистский постулат: «Бытие определяет сознание». На первый взгляд это звучит логично, но в этой формуле скрыта мина замедленного действия, уничтожающая саму суть человеческой личности.
Ведь бытие — это категория множественная, коллективная, материальная. Это среда, район, завод, толпа, большинство. Сознание же — категория глубоко индивидуальная, интимная, это дар Божий, позволяющий человеку предстоять перед Вечностью один на один. Когда мы соглашаемся с тем, что коллективное «бытие» первично, мы фактически подписываем смертный приговор индивидуальной свободе. Индивидуальность в такой системе координат становится лишь побочным продуктом среды, а значит, она не имеет ценности. Если твоё сознание «определено» большинством, то у тебя больше нет права на собственный голос — есть только право вибрировать в унисон с толпой, словно тот самый подвешенный рельс. Если «бытие» определяет моё «сознание», то меня как уникальной личности просто не существует. Я — лишь оттиск, штамповка, результат воздействия внешней среды. В этом царстве абсурда индивидуальное сознание, которое по самой своей природе обязано быть первичным и автономным, приносится в жертву диктатуре большинства.
Когда коллективное получает право «определять» индивидуальное, рождается тот самый «совок», о котором пел Бутусов на стихи Ильи Кормильцева в песне «Скованные одной цепью». Это мир, где круговая порука мазана не миром, а дегтем общей серости. В такой системе свобода становится аномалией, ошибкой в коде. Если сознание — лишь функция от бытия, то любое проявление личной воли, не согласующееся с вектором толпы, объявляется безумием или вредительством. Здесь и начинается настоящий абсурд: мы пытаемся докричаться до истины, взываем к справедливости, но наше право на голос аннулировано самой идеологией. Бытие большинства настолько тяжеловесно и монолитно, что любая попытка индивидуального сознания заявить о себе превращается в бессмысленное сотрясание воздуха.
Именно здесь рождается то самое «царство абсурда», которое так точно описано в строчках про скованных одной цепью. Когда коллектив, ведомый атеистической гордыней, берет на себя роль творца и определителя смыслов, возникает чудовищный перекос. Личность растворяется в массе, а любая попытка проявить волю превращается в нелепое движение внутри тесной клетки. В этом мире «звОнят» в рельсу не потому, что надеются на помощь, а потому, что других инструментов общения с реальностью просто не осталось. Это социальный аутизм, возведенный в ранг государственной идеологии. В совковом сознании, где «мы» всегда важнее, чем «я», диктатура большинства неизбежно превращается в тиранию посредственности. Свобода духа заменяется пайкой, а поиск истины — выполнением плана. В такой системе координат любое подлинное движение души выглядит как девиация, как поломка в механизме, которую нужно устранить ударом тяжелого молота по железному полотну.
Трагедия атеистического мировоззрения заключается в том, что оно отсекает вертикаль. Остается только горизонталь — бесконечная железная дорога, по которой катятся эшелоны, и на каждой станции висит свой рельс. Без Бога, без признания того, что сознание автономно и первично по отношению к материи, человек превращается в биологическую функцию. И когда в девяностые мы на районах бросали друг другу «в рельсу звони», мы, сами того не ведая, констатировали крах этой грандиозной попытки подменить живую душу социальным конструктом. Мы жили среди руин этой идеологии, где индивидуальное сознание было настолько «определено» скудным бытом окраин, что единственным способом заявить о себе оставался этот самый безнадежный, дребезжащий звук. Но именно в этом осознании абсурдности ситуации и кроется первый шаг к свободе — понимание того, что рельс никогда не заменит колокола, а толпа никогда не заменит Творца.
Единственный выход из этого царства абсурда — это переворот самой формулы. Мы должны признать, что именно индивидуальное сознание, озаренное духовным поиском, определяет то бытие, в котором стоит жить. Пока мы позволяем «району», «классу» или «большинству» диктовать нам смыслы, мы обречены слышать лишь дребезжание старой рельсы в ответ на наши самые сокровенные вопросы. Чтобы разорвать цепь, нужно сначала осознать, что сознание не может быть «определено» ничем, кроме истины, которая всегда обращена к человеку лично, а не к толпе.
